Я эмигрант. 7 лет назад переехала из России в Португалию, большинство моих клиентов тоже. Адаптация в эмиграции — будь то в работе или по жизни — часто занимает центральное место в моей практике. Недавно я обнаружила, что места, в которых я чувствую интеграцию с местными, — это комьюнити, связанные с движением или танцем, особенно контактной импровизацией. Отчасти это стало ещё одним моим способом адаптироваться. Каждый раз, когда я приезжаю в новый город даже как турист, приходя на занятия по свободному танцу и движению, я начинаю по-другому ощущать свои отношения с новым местом, обретать там опору и заземление, нахожу свое дыхание и поддержку от окружения. Конечно, это мой способ. Я занимаюсь движением всю жизнь, работаю соматическим терапевтом, мне близки такие комьюнити. Но я задумалась над этим и решила поисследовать телесный опыт эмиграции.

В этой статье я делюсь собственным опытом и опытом клиентов, а также опираюсь на результаты опроса тех, кто эмигрировал.  Мне отвечали люди из России, Украины и Беларуси, добровольные эмигранты или вынужденные, включая военных или политических беженцев, переехавшие в Европу, Латинскую Америку или страны СНГ.

Очень многое написано и говориться про эмиграцию как о сильном когнитивном перегрузе — когда слишком много решений, которые нужно принимать постоянно, стресса, связанного с ощущением небезопасности.

У эмиграции в эпоху глобализма, удалённой работы и диджитал-номадов есть определённый имидж: кажется, что это очень легко. Чтобы выучить язык, нужно лишь приложение, все тебя поймут на английском, еда везде универсальная, откроешь LinkedIn, а там объявления о remote-first-работе. Как будто эмиграция — это процесс, где тебе просто надо выбрать правильные сервисы и настроить их. Но наша внутренняя животная часть адаптируется гораздо медленнее, чем мы хотим, и вначале реагирует стрессом. Вот некоторые ответы про телесный опыт адаптации:

Существует иллюзия универсальности, например, измерения температуры. Мы смотрим на 15 градусов тепла в приложении погоды и думаем, что знаем, как одеться, но одна и та же температура в Петербурге и в Лиссабоне будет означать совершенно разные слои одежды. Чтобы привыкнуть, нужно время и внимание к собственным ощущениям в новой среде. Когда-то я принесла домой с улицы взрослую и тревожную кошку и наблюдала ее адаптацию. Даже в условиях, значительно лучших, чем прошлые, на это ушел год. В течение 12 месяцев кошка очень медленно  расширяла пространство, в которое она выходит без боязни и где чувствует себя расслабленно, не пугается звуков и предметов.

Но здесь мне хотелось бы написать именно о телесном стрессе и проживании неопределенности.
Мы сильно недооцениваем, насколько мы всё-таки животные. Эмиграция на телесном уровне означает бесконечное привыкание и адаптацию: к цветам города и яркости солнца (мои глаза за 7 лет не смогли привыкнуть к яркому солнцу Португалии!), к запахам еды, людей или цветов, к громкости города и ритму пространства.

Другой климат — иначе реагирует кожа. Другой культурный код — иначе подбираешь одежду в рамках своего стиля. Город большой или маленький? Пешеходный или нет? По Тель-Авиву и Мадриду было классно пешком, по Афинам невозможно. Еще я поняла, что люблю жару меньше, чем казалось

Тело просто зажато регулярно и очень быстро реагирует на стресс
───────────────────
Сжатые челюсти и каменные плечи, вообще гипертонус мышц + повышенная эмоциональная утомляемость как от негативных раздражителей (шумы), так и от позитивных (общение с друзьями)
───────────────────
Я начала очень часто и тяжело болеть

По своей натуре мы постоянно находимся во телесном взаимодействии с людьми или с миром вокруг. Это может выглядеть так: «Я выхожу из дома, уставшая сидеть за компьютером и в своих мыслях, встречаю у двери соседку, смущаюсь от неожиданности, немного съежилась и стараюсь ускориться, быстро говорю ей boa tarde, на улице я чувствую, как яркое солнце согревает меня, я подставляю ему свое лицо, поднимаю взгляд наверх и чувствую приятное тепло на щеках, а потом встречаюсь глазами с прохожим, вижу, что он понимающе улыбается, заметив мою радость от солнца, я ему тоже.»

Мы всегда отвечаем движением тому, что происходит вокруг. Движение — наш самый первый родной язык.
Интересно, что именно смутное ощущение телесного отклика часто нам говорит, как мы себя ощущаем в конкретной ситуации или в стране в целом.

Резонанс и отклик дают первоначальные ответы на вопросы: «Я тут своя или нет?», «Хватает ли тут места для меня? Могу ли я разместиться тут всей собой?», «Есть ли тут что-то знакомое, на что я могу опереться?», «Могу ли я быть тут в своём темпе?» и пр.  На эти вопросы невозможно ответить логически или когнитивно, о них нам говорит тело.

Первое, что я заметила, — нехватка свободы. Мне в буквальном смысле было очень мало пространства, ощущение зажатости и ограничений. Очень быстро захотелось вернуться в масштабы и свободу Сибири.

В Сербии больше замедления, замечания моментов и телесных ощущений. Я живу в Новом Белграде, в зеленых районах с югославскими блоками. И это во многом возвращает меня в среду детства с пятиэтажками и дворами.

В Нидерландах у меня первый раз было ощущение абсолютной вписываемости себя со своим телом, своим стилем одежду и внешностью и предпочитаемыми физическими активностями… …Видимость женщин после 40, много седых женщин и активных женщин старшего возраста. А еще я жила не в Амстердаме, а небольшом старом городе. И почувствовала ощущение соразмерности архитектуры и себя, когда дома в два-три этажа и не подавляют меня.

И даже разговор — это движение.  Философ Maxine Sheet-Johnston писала, что любой разговорный язык посткинетичен, он возник из движения и двигательных паттернов, из разных способов использования нашего артикуляционного аппарата. Дети, например, учатся языку, повторяя не слова и значения, а сначала артикуляцию и интонирование. Мы воспринимаем мир через движение, жесты, ощущение присутствия другого человека, ритм, скорость и отвечаем ему тем же. Мне нравится думать, что речь — это тоже танец.

На третью неделю своего пребывания здесь я себя поместила в местное сообщество вокруг перкуссионной школы. Несколько раз в неделю по несколько часов своей жизни я стала проводить с людьми, с которыми я не могла разговаривать, и я не понимала, что говорят они. Это был удивительный опыт, потому что он открыл для меня огромный потенциал восприятия реальности, который у меня всегда был где-то на задворках. Я — все время голова, речь, восприятие реальности через проговаривание, а тут у меня этого инструмента нет. И очень быстро, как только прошел первый шок и стало понятно, что все присутствующие хотят со мной установить контакт, даже понимая, что они не могут со мной поговорить, я стала ощущать мощь инструментов невербального восприятия и сигналов о том, что это за люди, какой у них характер, что происходит в их в жизни, что происходит сейчас — они разбирают конфликт или они делятся личным, кто и как реагирует, как они распределяют роли, какие ритуалы приветствия и прощания. Я лишилась речи, но я не лишилась всех своих очень точных инструментов восприятия. Мой процесс адаптации не останавливается оттого, что я не могу говорить или я не понимаю слов.

Мне кажется, именно поэтому двигательные группы так хорошо работают. Они создают пространство, ритм и движения, которые могут хоть искусственно, но объединить людей из разных культур во взаимодействии, где не нужно говорить. Контактная импровизация в этом плане очень подходит — телесный диалог в чистом виде.

Моя коллега так рассказывала про свою интеграцию в Аргентине без знания языка, и это одна из самых вдохновляющих и смелых историй!

В стране с родным языком у нас есть понятный танец под понятную мелодию. В эмиграции он останавливается и далеко не всегда из-за незнания языка, а часто из-за рассинхрона на уровне телесного опыта, как будто у нас разные мелодии. Мы пытаемся сделать движения, но не получается. Различия между культурами — не только в языке, но и в телесном диалоге и ощущениях в целом, а еще в том смысле, который мы создаем из взаимодействия со средой.

Телесно это ощущается как желание спрятаться от взгляда прохожего, который слишком внимательно смотрит на нас (а нам кажется, что он негативно нас оценивает), резкое сердцебиение и румянец, когда сказал не то слово в супермаркете, а продавец посмеялся, как замирание, когда страшно выходить к людям и не хочешь лишний раз пересекаться, как ускорение и внезапные суетные движения там, где мы чувствуем осуждение. В переживании стыда нам хочется сжаться, провалиться сквозь землю, сделать себя невидимым. Мы стараемся физически вытащить себя из контакта в другими.

Одна из частых эмоций, которые описывают люди в эмиграции, — это стыд. Стыдно говорить на языке, который ты плохо знаешь, не знать простых вещей, таких как, например, оплата счета за электричество. Ощущение, что ты не соответствуешь нормам — первое чувство, с которым все сталкиваются: у нас разные тела, походки, мы полнеем или худеем в разных местах, жесты и мимика. Быть другим поднимает разные чувства, и стыд — одно из них.

«У стыда всегда есть взгляд Другого, — пишет Thomas Fuchs, — даже если это интраектированный Другой (то есть привычный взгляд, который мы носим с собой), но он есть». В эмиграции мы часто различаемся с теми, кто на нас смотрит, и для некоторых стыд становится постоянным фоном.

Моя коллега рассказывала, что в Аргентине тебя все время делают видимым, смотрят в глаза, приветствуют, обращаются к тебе, что для многих почти невыносимо из-за переживаемого чувства стыда. Это также действует и наоборот. Многие женщины из стран бывшего СССР в Европе, например, освобождаются от чувства стыда, становясь внезапно видимыми для противоположного пола и наслаждаясь этим вниманием.

«Сам факт того, что на меня смотрят, связан с одной из основных драм человеческого существования: желания быть увиденным и страха быть увиденным», — пишет Александр Гиршон. Я бы это расширила: там, где есть стыд и желание спрятаться, всегда есть такой же силы потребность, чтобы тебя увидели или услышали, потребность в контакте, просто мы представляем, что ответом на эту потребность будет отвержение.

Наблюдение во время нового: нетворк. Пришла на mobility workshop. Время нетворка. Учитель занимается телесной терапией… О, мне бы его позвать на кофе и расспросить про его путь.
Занятие заканчивается. Придумываю оправдания, не подхожу. Голос в голове: ты же не сможешь. Это не для тебя, это для медиков, умных людей. Ему не до тебя. У него есть с кем кофе попить. Ты не интересна.
Ушла.
Чувство стопа внутри в груди, сначала интерес — расширение, глаза загораются. Горло, грудь сжимаются внутри.
Не могу сделать шаг, в котором нужно голосом обратиться к человеку, начать разговор, который мне нужен. Сдаюсь. Разочаровываюсь. Повисаю, как тряпочка на вешалке. Ухожу.

Стыд телесно проживается, практически как физическая остановка дыхания и движения. Эта парадоксальность и помогает в переживании стыда. Если не пытаться гасить эти ощущения, надевать маску уверенности, а просто заметить свое желание спрятаться, то вслед за вернувшимся дыханием можно обнаружить свою потребность в контакте, желание быть увиденным, и, может, даже иногда и сделать шаг навстречу другому человеку. Вот как эту парадоксальность описывала моя клиентка.

Еще одно устойчивое переживание, которое сопровождает многих, — это усиление разделения тела и ума, расщепление опыта, который переживается физически, в контексте, и опыта эмоционального, часто виртуального — из новостей и сообщений близких. Мы все в той или иной степени это испытываем. Уже давно то, что происходит в телефоне, и вокруг, — это разные реальности. В эмиграции мы можем испытывать острый страх и тревогу за близких от событий в другой стране, находясь в обстановке безмятежного спокойствия на берегу моря. Можем дружить и переживать близость с теми, с кем не виделись годами.
Часто мы скрываем собственные эмоции, потому что это будет неадекватно ситуации. В итоге горе, страх, тревога проживаются как будто в отрыве от реальности вокруг, потому что окружение в этот момент просто в большинстве случаев не может поддержать или разделить их, а для введения в контекст требуется много ресурсов и усилий. Между эмигрантом и миром встает разделяющая стена, останавливается взаимодействие и телесный диалог.

Это еще один момент, когда эмигранту нужно сделать усилие (заметить, объяснить, дать себе время), чтобы остаться в контакте с окружением, и не делать его в краткосрочной перспективе легче. Возможно, еще и поэтому многие так и не выходят за пределы комьюнити своего родного языка и национальности даже в другой стране.

Помню, как проводила группу по контактной импровизации на следующий день после смерти Алексея Навального (убитого в России политика-оппозиционера) в русскоязычной группе. Для большинства это было большое горе, и мы в какой-то момент даже думали отменить встречу. Я предложила всё-таки собраться, но не пытаться отвлечься от этих чувств, а остаться с ними. Мы двигались постепенно и медленно, телесно исследуя тему поддержки. Движение со сложными чувствами, но в ощущении связности, помогло — под конец все задышали и задвигались, прошло оцепенение, и люди отметили, что им стало легче это выдерживать, потому что они были не одни.

Когда мы играем в футбол. В нашей команде местный тренер, и он очень нас поддерживает.

Соседи всегда были прекрасны и помогали с вызовом такси, вытащить застрявшую машину, угостить лимонами из сада, получить посылку от курьера для нас, перевести что-то, когда мы еще не говорили совсем по-португальски.

Мы дружим с соседкой, я иногда волнуюсь за нее, если ее собака долго лает, переживаю, не случилось ли что, и всегда звоню проверить. Она оставляет подарки моей дочери на лестнице и всегда узнает, как у нее дела. Мы дарим ей на Новый год русские конфеты.

Сербы очень хвалят за знание языка и часто засыпают комплиментами за это. И в целом открытые и всегда говорят хорошее, если им нравится что-то в тебе.

Курьер дозвонился до меня и бодро, настойчиво доставил кошачий корм, хотя я неточно указала адрес.

Для меня в Нидерландах было важно, что я жила в небольшом городе, здоровалась с соседями и вела микро-смол-ток с ними, в целом практика здороваться с людьми на прогулках в лесу тоже очень нравилась. Ощущение доброжелательной видимости и замеченности.

В Грузии мне как-то менял колесо бывший министр экономики
(это правда был он).

Всё время, очень чувствуется при изучении языка: терпеливо слушают, дают перебрать все немыслимые грамматически неверные конструкции и т. п.

Я была на депиляции, и моя мастер, женщина лет 50, говорила, что ей очень жаль Алексея Навального, я плакала у нее на столе, и она меня поддерживала и успокаивала.

Ездила на слёт хоумскулеров в Португалии. Я была единственная, кто не говорил по-португальски совсем. Ведущий спросил в самом начале, не против ли остальные 40 человек вести общие разговоры, практики и дискуссии на английском, чтобы я понимала. Все поддержали. Это было очень приятно и ценно.

До сих пор помню, как в первые месяцы в Португалии, когда было максимально сложно и казалось, что весь мир против меня, я переоформляла договоры на электроэнергию и воду — и работники компаний были просто максимально поддерживающими и милыми, рассказывали мне что-то про Лиссабон, спрашивали, откуда я (и не закатывали глаза на ответ «из России»), учили каким-то самым базовым словам типа «обригада», успокаивали, что всё будет хорошо (видели, что я волновалась, и я сама признавалась в этом).

Хочу поблагодарить всех людей, которые уделили время и заполнили опрос, а также моих клиентов, коллег и даже  друзей, с которыми я об этом работала или  проживала собственные кризисы, и всех моих коллег по терапии и комьюнити, учителей и партнеров по контактной импровизации, танцам, аутентичному движению и другим активностям в Лиссабоне и везде.

Также я пишу это, потому что мы все в любой момент можем перейти из категории «местный» в категорию «эмигрант», никто ни от чего больше не застрахован. Поддержка человека, только что переехавшего из другой страны, может быть очень простой — спросить, как он, дать время и внимательно выслушать, остаться с ним в момент, пока он подбирает слова на новом языке. Даже маленький жест поддержки может очень запомниться. Тема миграции сейчас заряжена политическим контекстом и громкими фразами, за которыми мы забываем, что самое важное, что мы можем сделать друг для друга, — это позволить не оставаться в изоляции.  В анкете я задавала вопрос о моментах, когда люди чувствовали сильную поддержку и связь с местными жителями. Публикую часть ответов:

Мне было важно назвать и описать опыт проживания изоляции, стресса, одиночества, стыда и горя эмиграции, а также во многих случаях — радости резонанса и нахождения контакта в другой стороне, собственной принятости. Эти процессы начинаются телесно и заслуживают внимания — к собственному движению и дыханию, требуют замедления и паузы, чтобы осознать.

Даже в самом негативном есть выход, который начинается с внимания: в моменты, когда в стыде можешь заметить потребность в контакте, и, может быть, даже поддержку с другой стороны, в момент горя почувствовать желание его разделить с кем-то даже не очень близким,  заметить собственное одиночество и поискать места, где можно хотя бы телесно ощутить совместность (в танце, стуча на барабанах или в хоре). Иногда только через тело и наш двигательный диалог мы можем выйти из бесконечного разделения «я и они» и начать видеть «мы».